Русский мат как мужской обсценный код - Заключение/22.04.05/версия для печати.
Типологически схожа и ситуация с т.н. "бардовской" традицией, носители которой старательно демонстрировали собственную "стайность" и "маргинальность" - впрочем, последнюю гораздо больше демонстрировали, нежели действительно имели к ней отношение. Одним из маркеров "интеллигентной оппозиционности" - помимо чтения самиздатовской печатной продукции, рассказывания политических анекдотов и "кухонного диссидентства" - была включенность в эстетику "городского романса", а проще говоря, романса блатного или приблатненного. Университетский профессор, знающий наизусть (и исполняющий на бис!) двадцать шесть вариантов "Мурки" - скорее желанная норма, нежели патологическое исключение из правил.
"Маргинальная" (с точки зрения официоза) литературная традиция, в особенности традиция семидесятых-восьмидесятых годов, так же как и в начале советского периода, крайне чутко реагировала на происходящие в речевой и общекультурной ситуации изменения. Причем основные направления литературной "прекодировки" официозного говорения структурно повторяют схемы, созданные общей устной речевой маргинальной традицией, - с той существенной поправкой, что в случае с литературой подобные практики с точки зрения официальных структур выглядели куда более вызывающими, ибо покушались на нормативные жанры, жестко вписанные в доминирующую классицистскую культурную модель, "высокие", в отличие от негласно приемлемых анекдота, частушки и т.д.
Сам факт "печатности" мата был уже формой прямого бунта - и отнюдь не только эстетического. Литература не могла и не должна была говорить на маргинальном коде, если она хотела называться литературой (то есть соответствовать принятой иерархической, риторико-дидактической жанровой системе). В задачи цензуры входил контроль не только за идеологическим содержанием текста, но и за соблюдением жестко определенных "правил игры" - стилистических, сюжетных и т.д. Любое отступление от канона означало "покушение на устои". У этой ситуации была, однако, и обратная сторона. Достаточно большое количество литературных текстов, воспринимавшихся читающей публикой как яркие, революционные, новаторские, были, по сути, все теми же "одноходовками", использовавшими один-два весьма нехитрых формальных приема. Однако введение общеупотребительных на уровне устной речи практик "перекодирования" в область "высокой словесности" действительно шокировало, или вызывало восторг - что лишний раз свидетельствует о единосущностности советской официозной и советской маргинальной культур. Так, проза В. Сорокина "работает" во многом по одной и той же (постмодернистской по форме и дидактической по содержанию) схеме. Демонстрация того или иного варианта официозного советского дискурса резко переходит в стилистически конгруэнтный, но абсолютно "перекодированный" вариант: стилизованное под махровый деревенский соцреализм клишированное описание июньского утра - через простую игру слов - в детальное описание эрегированного мужского члена и т.п. Впрочем, дающие обширнейший материал для анализа с точки зрения маргинального речевого кодирования тексты Юза Алешковского, С. Довлатова, Венедикта Ерофеева, И. Яркевича и других - очень разных по уровню, но равно работавших в "пограничной" культурно-речевой среде - литераторов, должны стать предметом отдельной статьи, одной из нескольких, запланированных в качестве продолжения данной работы. Современный статус мата, те тектонические по масштабам сдвиги, которые произошли в культуре и речи постсоветской России всего за десять-пятнадцать лет, и связь этих изменений с современным литературным процессом (а также с такими паралитературными сферами, как журналистика, теле- и радиожурналистика, ораторские речевые практики и т.д.) - есть тема слишком обширная и насущная для того, чтобы входить на правах подраздела в финальную часть этого и без того уже изрядно затянувшегося высказывания.
