30 текстов (часть 2)/28.07.08/версия для печати.
Баллада о комплексе кастрации
Ф. Балаховской.
Раз вино налито,
Выпей прямо щас.
Придут ваххабиты,
Выльешь в унитаз.
На грудь наколи ты
“Не забуду мать”.
Придут ваххабиты,
Будут обрезать.
Вот перед имамом
Закутан в паранджу,
Я под ятаганом
Связанный лежу.
Режьте душегубы,
Режьте до корня.
Всё равно не любит
Милая меня.
Каленым железом
На радость врагу
Вот и я обрезан
По самый немогу.
И теперь уж кукиш,
Через много лет
Ты меня полюбишь,
А я тебя нет.
Вот подкрался вечер,
Как карманный вор.
Любить тебя нечем,
Я уйду в террор.
У меня нет страха
Больше ни хуя,
Я жених Аллаха,
Милая моя.
Я не ем свинину,
Водку я не пью,
Я зато задвину
Гуриям в раю.
Бороду не брею,
Хоть и не растёт.
У меня к евреям
Свой особый счёт.
Я тебя, сестричка,
Ни в чём не виню.
Дорого яичко
Ко Христову дню.
Есть в земле Давида
Чёрный минарет.
Там набью пластидом
Джинсовый жилет.
А в кармане спрячу
Карточку твою,
Выполню задачу
Поставленную.
Жизнь свою собачью
Вспомню наяву,
Возле Стены Плача
Я себя взорву.
На экранах мира,
Среди новостей
Покажет “Аль-Джазира”
Крошево костей.
Где кровью залитая,
Опалив края,
Кружит над убитыми
Карточка твоя.
А на старой даче
В северной стране
Ты о жертвах плачешь,
Но не обо мне.
Обо мне заплачет
Над рекой ветла…
Было б всё иначе,
Если б ты дала.
Двадцать минут вместе
Веселее огня меня
Твои волосы жгут,
И опять моя пятерня
Собирает их в жгут.
Эти волосы – благодать,
Чтоб в погромную ночь
Трижды на руку намотать
И по гетто волочь.
Чтоб волос рыжеватый блеск,
Чтобы в небо оскал,
И пожаров горючий треск
Чтоб вокруг заиграл.
По заплёванной мостовой
Я тащил тебя в тень.
Ну, а в левой руке змеёй
Извивался кистень.
Долго место искал, где лечь,
Копошился в пыли.
И глубоко под кожу плеч
Твои ногти вошли.
Ты сегодня мне дашь ответ,
Ты заплатишь по всем счетам,
На черта было двести лет
Меня спаивать по шинкам.
За цирроз, за беззубый рот
Я с тебя получу,
За простату мою, что гниёт
И не держит мочу.
За ягодовских палачей,
За кулацких сирот,
За вредителей, за врачей,
Что травили народ,
За эсэров-боевиков,
За Льва Троцкого, за Каплан,
Что и Горький, и Щербаков
Дали дуба, доверясь вам,
За чумной ваш нынешний пир,*
Презентации, кабаки,
За редакции, где в сортир
Вы спускали мои стихи.
За те волосы, в их огне
Я сгораю дотла,
И за то, что сама ты мне
Никогда б не дала.
Плач по поводу не приглашения
меня (Вс. Емелина) на Третий Международный фестиваль “Биеннале поэтов в Москве-2003”.
Идёшь утром за пивом,
Глаза вскинешь и: “Wau!”
До чего же красива
Ты родная Москва.
Дожила до расцвета,
Взмыла до облаков.
Москва – город поэтов,
Ею правит Лужков.
Ночью в спальных районах
Окна ярко горят,
Над дисплеем склонённых
Вижу тыщи ребят.
Бьётся жаркое сердце,
Мышка пляшет в руке,
И рождаются тексты
На родном языке.
Утро серого цвета,
Как тужурка мента*.
Москва – город поэтов,
В ней царит красота.
Алкоголик сопьётся,
Вор на деле сгорит,
Шизофреник рехнётся,
Красота же – царит.
Её славят народы,
Соловьи и цветы.
Как мне тяжко уроду
Жить среди красоты.
*Для тех кому за тридцать –
“Словно спинка мента”,
прим. автора.
Меж резных минаретов,
Небоскрёбов под Гжель
Рыщут стаи поэтов,
Огибая бомжей.
Только б им не попасться.
Может Бог не продаст.
Москва – город контрастов,
Я в ней тоже контраст.
В Берендеевом царстве,
В стране сказочной Оз
Член отверженной касты,
Неприкаян, как пёс.
Вот крадусь я, отпетый
Гомофоб и фашист,
Через город поэтов
Город нац-секс-меньшинств.
Город мой грановитый,
Переулки, мосты.
Меня грабят бандиты,
Забирают менты.
Что за сны тебе снятся,
Город мой дорогой?
Ой, как больно, по яйцам,
Ох, как больно, ногой.
А в Москве биеннале,
Пир на весь белый свет.
Там и мне наливали,
Значит тоже – поэт.
Значит Бог шельму метит,
Не отмыть этот след.
И зовут меня – Цветик,
От меня всем привет.
Покидая твой сайт, дозвонюсь я тебе, Родионов,
Когда точно почую – подходит реальный пиздец.
Постели мне асфальт, занавесь мои окна неоном,
В изголовье воткни, как иглу, трубу Северной ТЭЦ.
Сухость слизистых, узость зрачков – результат передоза,
Знает эти симптомы любой, даже полный мудак.
Хлопнет крышкой помойного бака татарин у мусоровоза,
И ты сразу поймёшь – по кому прозвенел этот бак.
Я не лез напролом, я всю жизнь тихо жался у стенки,
Дул на воду, и вот какой вышел облом.
Обмотай мою голову вместо венчика липкою лентой,
На глаза положи по пятерке с двуглавым орлом.
Вот и всё. Не хватать меня больше милиции,
Не катать в воронке с голубой, как Дунай, полосой.
Я ушёл представляться новой императрице,
Она ждёт меня с остро наточенною косой.
И мой дух или прах, или труп, или как его там,
От родных, мне знакомых, насиженных мест
В своей лодке увозит какой-то Херон иль Хирам
Через мелкую, грязную речку с названием, кажется, Стекст.
Отпоет нас не степь. Отпевает меня “Авторадио”,
Пугачёва и Шнуров гремят: “Ленинград! Ленинград!”
А на том берегу, из каких-то ухабов и впадин
Так знакомо торчат силуэты бетонных громад.
Это видимо ад. И святые богемные бляди
Вместо гурий меня, наконец-то, хоть здесь ублажат.
И за это постскриптумом всей моей жизни безлюбой
Я никчёмный урод, презираемый даже в аду,
Обещаю их так целовать в их горячие малые губы,
Как литейщик у домны в чугун превращает руду.
Баллада об оцинкованном листе.
Ох, и ловок же кровельщик,
Чисто эквилибрист.
Он несет, как сокровище,
Оцинкованный лист.
Перед ним только бездна
В двадцать пять этажей,
Только крыша железная,
Да пентхауз на ней.
И плывут в его взоре
У подножья вершин
Люди – как инфузории,
Тараканы машин.
Олигархи и бляди
Копошатся у ног.
Под стеной детский садик,
Как цветка лепесток.
Так идет он по кровле,
Городской альпинист.
Режет пальцы до крови
Оцинкованный лист.
Если он его выронит,
То спикирует вниз,
Словно нож гильотины,
Оцинкованный лист.
Долетит он до садика
И, сверкнув словно меч,
Срежет девочке маленькой
Напрочь голову с плеч.
Прошумел над пентхаузом
Ветра злобного свист
И надул мощным парусом
Оцинкованный лист.
Но усильем чудовищным
Удержав этот лист,
Взмыл над крышею кровельщик,
Как дельтапланерист.
Завертел, закружил его
Черный вихрь над Москвой,
Тополиной пушинкою,
Да ольховой серьгой.
Словно ангелы крыльями
Вдаль его понесли
По-над трубами, шпилями
Этой грешной земли.
Крикнул мальчик родителям:
“В небе парашютист!”
И сиял ослепительно
Оцинкованный лист.
Ах, кривая падения,
Траектории путь.
Есть закон тяготения,
Его не обмануть.
Небо словно разверзлося,
И, как новый Икар,
На стоянке он врезался
В дорогой “Ягуар”.
Даже после падения
Он к груди прижимал,
Как икону нательную,
Серебристый металл.
Он лежал без движения,
Лишь хозяин крутой
Всё пинал в раздражении
Его тело ногой.
Отказался на “Скорой”
Отвозить его доктор.
Не был он застрахован,
И вообще уже мертвый.
Сообщали по рациям
По своим мусора:
– Нет в Москве регистрации
У него ни хера.
И толпа вокруг охала, иномарку жалела,
И конца долго не было возмущенным речам:
“Лимита черножопая, мол, совсем одолела,
Скоро места не станет на Москве москвичам”.
И никто не додумался, просто встать на колени
И публично покаяться в коллективной вине,
Что судьба гастарбайтера в обществе потребления
Есть судьба камикадзе на минувшей войне.
Смерть Бомжа
Когда созревает рожь,
Ведут бой за уборку ржи,
Когда подозревают ложь,
Ведут на детектор лжи,
Когда умирает вождь,
По всем каналам играет балет,
Когда умирает бомж,
Прорывает трубу в туалет.
И знатоки примет
И народных преданий тоже
Говорят не: “Родился мент”,
А: “Видимо, умер бомж”.
А пресловутый мент,
Обнаружив тело бомжа,
Вызвал в тот же момент
Скорую из гаража.
И врач из последних сил
Трупу бомжа в пыли
Голову пошевелил
Узким носком туфли.
И осмотра этого короткого
Оказалось вполне достаточно,
Чтобы установил причину смерти доктор:
– Острая сердечная недостаточность.
А потом, закурив вдвоём,
А врачи с ментами друзья,
Сказали: “Вот так живём,
А потом умрём, как свинья”.
А настоятель церкви Успения,
Есть такой храм в центре столицы,
Где по вторникам и четвергам выдается
кормление
Без определённого места жительства лицам,
Сказал: “Сие есть указание,
Дабы не забывали мы,
Как сказано в Священном Писании –
От наглой смерти, сумы и тюрьмы”.
А воспитатель бомжей,
Сейчас их не мало в Москве,
Дядя с чугунной шеей
И пробором на голове
Сказал веско и кратко:
“Бомжам – берёзовый кол”,
И продолжил не голый свой завтрак
И утренний опохмёл.
Вобщем смерть этого мизерабля
Многих пробила на высказывания философские,
Вплоть до задумчивого: “Да… Бля…”
Водителя труповозки.
И лишь королева бомжей,
С ней ходил он в последний запой,
Та, что выбирала вшей
Из волос его нежной рукой,
Промолвила: “Образ твой
Мы в наших сердцах сбережем.
Спи спокойно родной,
Ты был образцовым бомжом.
Ах, как было хорошо мне
В объятьях твоих рук.
По-малому и по-большому
Ты ходил не снимая брюк.
Пусть был ты по жизни крысой,
Воровал у своих,
В тюрьме ел из коцанной миски,
Возле параши дрых.
Били тебя по почкам,
Били тебя по роже,
Били с Украины строительные рабочие
И представители золотой молодёжи.
Били тебя баркашовцы,
Били охранники офисов,
Били те, кто, как овцы,
По утрам на работу торопится.
Но не смогли эти суки
Тебя заставить пахать на них.
А кто выбрал свободу и муки,
Тот записан в Книгу Живых.
Ты попадёшь сразу в рай,
Так как прошёл от и до,
Как истинный самурай
Свой крестный путь Буси-до…”
Не стали ей возражать
Ни Магомет, ни Христос.
Поскольку ведь смерть бомжа
Вообще-то гавно вопрос.
Римейк
“…А я помню только стену
С ободранными обоями”.
А. Родионов.
И я тоже входил вместо дикого зверя в клетку.
Загоняли меня, как макаку, менты в обезьянник.
В подмосковной крапиве тянул землемера рулетку
И уже с восемнадцати лет разучился блевать по пьяни.
Набивал коноплёй мятые гильзы “Памира”,
Заливали врачи в мою кровь океан физраствора.
На подпольных тусовках сидел с улыбкой дебила,
Из недавших мне можно составить город.
Изучал по книжкам проблемы пола,
Шлифовал ступени святого храма,
И страшнее глюков от циклодола
Видел только глюки от паркопана.
Ел таёжный снег в бурых пятнах нефти,
Вёл неравный бой с материнским гнётом,
И дрочил в общес твенном туалете
На рекламу белья в каталоге “ОТТО”.
Забивался в чужие подъезды на ночь,
До тех пор пока не поставили коды,
И не знаю уж как там Иосиф Алексаныч,
А я точно не пил только сухую воду.
Собрал пункты анкеты со знаком минус:
Не сидел, не служил, не имею орден.
Одевался в чужие обноски на вырост,
И лишь только ленивый не бил мне по морде.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась короткой,
В ней опущен я был и опидарасен,
Но покуда рот мой глотает водку,
Из него раздаваться будет хрип: “Не согласен!”
Баллада о римейке
Я не знаю, что сталось со мною,
Всё у меня не так,
Мне не даёт покою
Из жизни искусства факт.
На дворе двадцать первый век,
Идёт интервью с Артистом,
Вдруг встала одна журналистка
И сказала, что он – римейк.
Сам-то я простой человек,
Выражаясь культурно – быдло я.
Я не в курсе, что значит римейк.
Ясно что-то навроде пидора.
Говорят – сказав в лагерях
Про римейк, ты живым не выйдешь.
Хуже слово есть – симулякр,
Только это уж полный финиш.
Слово щелкнуло, словно выстрел,
Сразу смолкли шутки и смех.
Ну, зачем обижать Артиста,
Называя его римейк?
И не выдержал тут Певец
Обвинений беспочвенных этих
Наступил терпенью конец,
Он ей прямо в лицо ответил.
Он сидел похмельный и злой,
Да чего ещё ждать от румына?
Обозвал он её пиздой,
Обозвал бы лучше вагиной.
Он, конечно очень велик,
Он ведь страшно какой могучий
Наш бессмертный русский язык,
Можно выбрать словцо покруче.
Ну, сказал себе и сказал.
Чай обчешется, не принцесса.
Фильтровать нужно свой базар,
Если ты представитель прессы.
Но потом он добавил ей
(Что меня до сих пор поражает)
“Ну-ка выйдете вон из дверей.
Ваши сиськи меня раздражают”.
На экране опять и опять
Я разглядывал ту журналистку.
И чему бы там раздражать?
Очень даже вполне себе сиськи.
Пусть и не идеал красы,
Но к использованию пригодна,
Из-под джинсов торчат трусы,
Как сейчас у элиты модно.
Не могу понять мужика,
Чтобы это всё опроверг,
Может он и вправду слегка,
Хоть чуть-чуть, а всё же римейк.
Говорят один раз не в счёт,
Ну, подумаешь, только разик,
В общем, как народ в песнях поёт:
“Вот те банька моя и тазик”.
Ох, как будет мне не легко
Пережить мой душевный кризис,
Развращён у нас глубоко
И мир прессы, и шоу-бизнес.
Одиночество
“И не одиночество желание поссать на снег,
Да нет, вот если посрать на снег – тогда да, того…”
А. Родионов.
Да, ты прав Андрей, это не одиночество ссать на снег,
Да и срать на снег тоже как-то не очень-то.
А вот дрочить на снег, глядя на люминесцентный
свет,
И пытаться попасть его мерцанию в такт, когда
вобщем не дрочится.
Вот допустим стоит человек в ночи,
Он давно позабыл своё имя и отчество,
Но он существует, а следовательно – дрочит,
Потому что ему тоже радости хочется.
Свершает он свой рукоблудный грех
Где-то в темном дворе, в спальных районах
за Теплым Станом.
И холод ползёт под лобковый мех,
И снег скрипит под ногой подобно пластиковым
стаканам.
Наступит ведь время, когда даже мент
Побрезгует шарить у тебя по карманам.
Что-то он кушал, где-то он жил,
Когда-то даже бывал он трезвый,
Но теперь вокруг только ракушки-гаражи,
Да стайка подростков на детской площадке ждёт его,
чтобы зарезать.
Вот дожить бы ему до весны, когда станет тепло,
И все божьи твари начнут плодиться и размножаться,
Но на дворе февраль, пальцы правой руки свело,
Что не удивительно при температуре -15º.
Люминесцентный свет всё-таки не порнофильм,
Как не старался, не бился, но так и не кончил он.
И от сугроба к сугробу куда-то побрёл один.
А мне показалось, что вот оно одиночество.
Портвейн № 13
Едва период мастурбации
В моем развитии настал,
Уже тогда “Портвейн 13-тый”
Я всем другим предпочитал.
Непризнанный поэт и гений,
Исполненный надежд и бед,
Я был ровесником портвейна –
Мне было лишь тринадцать лет.
Я был угрюмым семиклассником,
Самолюбивым и несчастным,
И подтирал я сперму галстуком,
Как знамя коммунизма красным.
(Короче, мучился ужасно я,
Покуда не нашел лекарства),
И много раз бывал родителями
Застигнут в этот миг случайно.
Любая тварь после соития,
По Аристотелю, печальна.
Так, насладившись, в одиночестве,
Мятежной плотию своей,
Я понимал, какой порочный я
Пропащий рукоблудодей.
И, чтоб скорей из мозга стерлися
Похабные галлюцинации,
В сознаньи собственной греховности
Я за портвейном шел “13-тым”.
От ощущенья безвозвратной
Развратной гибели моей
Меня, как добрый терминатор,
Спасал “13-тый портвейн”.
Тогда я не был суеверен,
Агностик, троешник и пьяница
И мог “13-тый портвейн”
Бесстрашно пить даже по пятницам.
Еще не очень разбирался я,
Кто там татарин, кто еврей,
Кто представитель братской нации,
А кто враждебных нам кровей.
Но знал – “13-тый портвейн” –
Гармония цены и качества.
Его мы пили пионерами
В те непростые времена,
Когда ни штопора-то не было,
Ни закуси, ни стакана.
Его открыть гвоздём железным
Любая школьница могла.
Он шёл из банки майонезной,
А ещё лучше из горла
(вариант “со ствола”)
В подъездах без замков, без кодовых,
На стройплощадках без охраны,
Его глотали словно воду мы,
Не разливая по стаканам.
А времена были спокойные,
Менты ещё без автоматов,
Кругом явления застойные,
Везде уборные бесплатные.
Террор случался только в Чили,
Где был у власти Пиночет.
Тогда в сортирах не мочили,
Как обещал нам президент,
Там только пили и дрочили,
Ну и ещё один момент…
А если вру насчет сортиров,
Пусть подтвердит Тимур Кибиров.
Там загородочки фанерные
Скрывали крошечные кельи,
Там поцелуи мои первые
Пахли “13-тым портвейном”.
Вот унитаз журчит нам ласково,
С бутылкой рядом я стою.
Там море, бабы и шампанское
Ворвались властно в жизнь мою.
И только горлышки зеленые
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные…
Пиздец, я больше не могу.
P.S. В городском саду цветет акация,
Снова стать березкой хочет пень,
Ты ж меня сгубил навек “13-тый”
Отроческий, сладкий мой портвейн.
Другая песня
Повторяла, как ворона,
Мне бабушка Дуся:
“Ох, нельзя тебе на зону,
Там тебя опустют.
Сидит там пол-России
На гнилой капусте.
За глаза за синие
Там тебя опустют.
Конвоир с винтовкою,
Палец ждет на спуске.
За кость твою легкую
Там тебя опустют.
Будь хоть самым шустрым,
Соблюдай понятия,
Все равно опустют,
Опустют обязательно.
Будешь помнить лагерей
Милые затейки,
До конца проходишь дней
В сальной телогрейке”.
Бабушки рассказы
Мне запали в душу.
Стать вдруг пидорасом
Я ужасно трушу.
Всюду со мной близко
С водянистой кашей
Коцаная миска,
Шконка у параши.
И с тех пор который год,
А прошло их множество,
У меня в душе живет
Ужас мужеложества.
Научился я сжимать
Крепко ягодицы,
Чтобы никому не дать
Мною насладиться.
Чтобы ни один нахал,
Как девице целку,
Мою жопу не порвал,
Словно Тузик грелку.
И хожу теперь я так
По родной столице,
Раскорячась, как дурак,
Стиснув ягодицы.
Чтоб не сделаться, как гей,
Кланяюсь я первым
Представителям властей
И милиционерам.
Чтоб не совершить минет,
Рот закрыть старался я.
Вообщем, стал я интроверт
От страха дефлорации.
А что такое интроверт,
К тому же постаревший?
Это входишь в туалет,
А он там повешенный.
Это сетка на лице
Лопнувших сосудов,
Это капля на конце
Жалобного уда.
В доме на всех плоскостях
Початые лекарства,
Злость на Буша в новостях
И на государство…
В церкви мне старушка
Сунет в руку просфору,
Просто потому что,
Жизнь моя вся просрана.
Здесь мораль такая вот –
Пусть народ узнает –
Тот, кто жопу сбережет,
Душу потеряет.
Ленин в Октябре, в 2005 году
А ведь выкинут, сволочи, выкинут…
Вот и Слизка уж, и Матвиенко…
Привезли Ильина с Деникиным,
Ильича же под жопу коленкой.
Сколько лет лежал в формалине,
Никого-то пальцем не трогал.
На асфальт среди скрещенных линий
Его выкинут на дорогу.
Неужели и вправду, товарищи,
По приказу буржуйской власти
Сволокут на Волчье кладбище
Все его составные части?
Сволокут под пьяные крики,
Под церковное сладкое пение.
Нате вам Ильина с Деникиным,
А за это отдайте Ленина.
Нет, не в курсе мое поколение,
Чего там написал Ильин,
Но все помнят работу Ленина –
“Как нам реорганизовать РАБКРИН”.
Кто ж на бой ради жизни достойной
Призовёт нас с броневика?
Кто простому солдатику в Смольном
Объяснит, где достать кипятка?
Ведь ни Матвиенко, ни Слизка
Написать не сумеют ни в жизнь
Ничего похожего близко
На “Материализм и эмпириокритицизм”.
Тело, правившее историей,
Станет пищей червей и тления,
И настанет на нашем просторе
Сразу полное примирение.
Стоит Ленина вслед за Сталиным
Взять и вычистить из мавзолея –
Придет русское национальное
К нам единство и примирение.
Что ж, с почином вас всех великим!
Только с кем теперь примиряться нам?
Лозунг “Все на борьбу с Деникиным!”
Актуален, как в девятнадцатом.
А не точка ли здесь бифуркации?
(Термин из теории хаоса).
Вдруг пойдут такие реакции…
Мало, блядь, никому не покажется.
День рожденья президента.
Блажен, чей день рожденья пал
На месяц Рамадан
Когда Аллах пророку дал
Божественный Коран.
Плесни в пластмассовый бокал
Окопные 100 грамм.
За президента мусульман
Буддистов и христиан
Пусть выпьет зек и выпьет мент
Грузин и осетин
Здоровье мистер президент
Ведь Вы у нас один
От Кондопоги до Чечни
Где юбиляр Рамзан
Пьет в его честь, все эти дни
Дозволенный Нарзан
(А я как добрый христьянин
Нажрусь словно баран).
(Мой день рожденья в прошлый год
Случился на Страстной
И я , нажравшись, словно скот
Ушел в глухой запой.
Никто, надеюсь не берет
Пример печальный мой).
Гнилые десны обожжет
Колючее вино
Октябрь он месяц еще тот
Штурмуют казино
И 93й год
Забыт уже давно.
Так многое в в семь лет вместил
Во зле лежащий мир
Один поверженный кумир
В бараке пьет чифир
Так с днем рожденья гражданин
Товарищь командир
Тех принял лондонский туман
Подлодку океан
Исламских воинов-Рамзан
(А там уж и Ливан).
Год за два или за три год
Последние семь лет
Глушитель кто-то навернет
На верный пистолет.
А в Стрельненском дворце уют
Собрав за стол семью
Ему родные пропоют
Хеппи бездей ту ю…
Виновник торжества за стол
Присел под дружный гул
Но кто-то тщательно на ствол
Глушитель навернул.
Очередной стакан налит
Дрожит осенний лист
А за стеной то ваххабит
То русский гад фашист.
А то грузинский спецагент
С отравленным вином.
Не спите мистер президент
Не забывайтесь сном.
Готовят Лондон и Нью- Йорк
Очередной скандал.
В сырых кустах товарищ волк
Кого-то подъедал.
Не больно-то понтуйся здесь
Нишкни, товарищ волк.
Ведь на тебя в управу есть
Кремлевский, грозный полк
Большие батальоны есть
И «Запад» и «Восток».
Но он не спит товарищ волк
Он точит острый зуб
Все ждали именинный торт
К столу подали труп.
Так подает знаменье рок
Для тех кто очень крут
Кто ждет торжественный пирог
Тому приносят труп.
Он вышел в коридор дворца
В мышиное одет
И грусть текла с его лица
Какой не видел свет.
Но грусть какой не видел свет
Плыла как тьма из глаз
Из кабинета в кабинет
Среди скульптур и ваз.
И простирался этот взгляд
Все дальше на восток
Там где его электорат
Мотает вечный срок.
Где затихает весь пиар
Смолкает нарратив
Где только скрип железных нар
И контролер ретив.
И черный ворон крикнет «Карр!»
Сизиф, Сизиф, Сизиф…
Лирическое.
Над Москвою ранняя весна.
Между луж иду я как по лезвию.
Сколько же оттаяло говна
И, еще, Всемирный День Поэзии.
Портвейн «Иверия»
Когда великая империя
Клонилась к пышному распаду,
Когда чуть было не похерили
Московскую Олимпиаду,
Солдаты в Азии примерили
Из цинка первые бушлаты,
Когда подверглись недоверию
Незыблемые постулаты,
Поток еврейской эмиграции
Стал мельче и заметно жиже,
И академик, совесть нации,
Ментами в Горьком был отпизжен,
И тень Лаврентий Палыч Берия
Зашевелилась на Лубянке,
Тогда то вот портвейн «Иверия»
Был дан трудящимся для пьянки.
Между раскрученными брендами
Не затерялся тот проект,
И пахнул мрачными легендами
Его загадочный букет.
Напиток это по сравнению
С тем, что пришлось нам прежде жрать,
Был следущего поколения,
Как самолет МИГ-25.
В нем не было ни капли сока,
И никаких даров природы,
Лишь технологии высокие,
Да мудрость гордого народа.
Носились с тем народом гордым
У нас в Советском-то Союзе,
Как будто с писанною торбой
(И Ахмадулина все в Грузию,
И с ней фотограф Юрий Рост там,
И сам великий Окуджава,
Где несмолкающие тосты,
Шашлык, боржоми и кинжалы).
И джинсы ихние поддельные
Обтягивали наши жопы,
И вкус «Иверии» портвейна,
Как воплощенье Азиопы.
Бьет прямо в темя тяжким обухом
Нас водка русская, тупая.
Как путника роскошным отдыхом,
Портвейн грузинский завлекает.
Вот слизистые оболочки
Всосали порцию напитка
И снизу вверх по позвоночнику
Змеится колдовская пытка.
Ползет, как божия коровка,
По стебельку пурпурной розы
Туда, где в черепной коробке,
Остатки головного мозга.
Вот жидкость теплая химическая
Достигла мозг вышеозначенный,
Согласно Гегелю, количество
Упорно переходит в качество.
И опускаются туманы
На холмы Грузии ночныя,
И наступает кайф, нирвана,
Короче, просто эйфория.
А дальше жуткое похмелие,
Живем-то все же не в дацане,
Не стоит забывать про Гегеля,
Про отрицанье отрицания.
И вот стою – сибирский валенок,
Глазами хлопая спросонья,
На циклопических развалинах,
Не мной построенной часовни.
Из-за Осетии с Абхазией
Грузинская фекальна масса
Смягчить не сможет эфтаназией
Мне горечь рокового часа.
Прощай, сырок, в кармане, плавленый,
Охладевающие чувства,
И организм в конец отравленный,
И творчество, и рукоблудство.
И Вакх безумный, надругавшийся,
Над аполлоновым порядком,
И образ мира, оказавшийся,
В конечном счете, симулякром.
Зонг.
(с немецкого).
У пилы у циркулярной
Победитовые зубья
Сразу палец безымянный
И мизинец к черту срубит.
Уважай, столяр-станочник,
Циркулярную пилу,
Если ты искать не хочешь
Свои пальцы на полу.
На руке остатки кожи
Заливает кровь густая,
А у Мекки только ножик
Из подшипниковой стали.
От досужих глаз в сторонке,
В полутьме, в сыром подвале
Выгнанные с оборонки
Мастера тот нож ковали.
Ножны кожаные узки,
Спрятан нож в карман штанов
Ох не любит он нерусских,
И богатых, и ментов.
У сержанта есть три лычки,
А ему, козлу, все мало.
У собак бывают клички,
А у Мекки погоняло.
Много горя повидал он,
А потом решил- хорош!
И себе взял погоняло
Мекки- Мессер, Мекки-Нож.
Кто-то мать родную продал,
Ну а он наоборот -
Вышел родом из народа
И вступился за народ.
Если ты вдову обидел,
Сироту развел на грош,
Ждет тебя народный мститель
Мекки-Мессер, Мекки-Нож.
Не пугай высокой крышей
Ментовской или чеченской
Он ножом тебя распишет,
Как Рублев собор Успенский.
У крутого ствол под мышкой,
Он рулит на Мерседесе,
Но сверкнет как фотовспышкой
Своей финкой Мекки-Мессер.
Мы посмотрим из-под арки,
Как ползет еще живое
Существо от иномарки
По асфальту, тихо воя.
Если кто-то загорелся,
Мекки в миг его потушит
Он не любит мерседесов,
Не поэт он, типа, Кушнер.
На площадке возле сквера
У подъездов и аптеки
Местные пенсионеры
Низко кланяются Мекки.
Так у нас в районе спальном
Зажилось простому люду
Как когда-то англичанам
Под защитой Робин Гуда.
Русский марш.
Плакала мамаша
Кутаясь в платок
Ой на «Русский марш» ты
Не ходи сынок.
Ветер гонит тучи
Клонит дерева.
Там тебя замучат
Злые антифа.
Вдавят тебя в стену
Станции метро
Попадешь чечену
Прямо на перо.
Ты куда собрался?
Глянь, черней ворон
В латах марсианских
Сходится ОМОН.
Выведут без счета
Псов на свой народ
Тут и водометы
Тут и вертолет.
Злобные собаки
Рвутся с поводков
Строем автозаки
Ждут вас, дураков.
Если им охота
Пусть друзья твои
Все идут в пехоту
Для ДПНИ.
Мало ль в околотке
Есть у нас ребят
Обойдется Поткин
Чай и без тебя.
Слушать мама грустно
Этот разговор.
Ясны Ваши чувства,
Но какой позор!
Что в народный праздник
Граждане страны.
Мы под страхом казни
Прятаться должны.
Что нам скажут предки
Дорогая мать
Если будем в клетке
Дальше куковать?
Были же мужчины
В нашем государстве
Гражданин К. Минин
И князь Д. Пожарский.
Их не автозаки
На пути встречали
Гордые поляки-
Крылья за плечами.
Не ОМОНа клюшки
И не водомет
Били по ним пушки
С крепостных высот.
Все вокруг калеча
Шли живой волной.
Их секли картечью
Жгли со стен смолой.
Лезли вверх по доскам
Понимали ведь
За стеной кремлевской
Живет наша смерть.
Хрип надсадный в горле
Рвался как струна,
Но упрямо перли
Супротив рожна.
Так без плача, тихо
Объясни мне мать
Пращуров таких я
Как могу предать?
Мать скрутила с силой
Уголки платка
И перекрестила
Голову сынка.
Прочел Уэльбека. Много думал.
(любовная лирика)
Веронике К.
Запомни мой оскал крысиный
И хрип раздувшейся аорты.
И от меня запахнет псиной,
И ты меня прогонишь к черту.
И я пойду к нему не глядя,
С тобой, чтоб рядом не вонять.
Любить так могут только бляди,
Да и кому нужна не блядь?
Впервые лишь с тобою понял,
То, что всю жизнь мечтал бы быть я
Не богачом, поэтом, воином,
А механизмом для соитья.
Была ты всем в моей судьбе.
И, старый пес в облезлой шкуре,
Как будто Цезарю, тебе
Я салютую, моритури.
Ты не вернешься, ни фига,
Как не целуй следы ботинок.
В любви для всех закон-тайга
И прокурор в ней не Устинов.
Мне не помогут ни хрена
Стихослагательские лавры.
Не для меня придет весна,
А сердце лопнет от виагры.
И я окуклюсь в плотный кокон,
Как гусеница шелкопряда.
И в нем скукожусь кособоко
В смиренном ожиданье ада.
А ты с другим, родная женщина,
Сыграешь жертву униженья.
Ведь, что за секс без достоевщины?
Простые, глупые движенья.
Собой ты будешь представлять
Объект для производства фрикций,
Чтоб деконструкциею снять
Конфликт бинарных оппозиций.
Ты помнишь члены, а не лица
Один добрей, другой построже,
А мой, как тютчевская птица,
Подняться хочет, но не может.
Текст для программы посвященной 90-летию февральской революции и празднику Пурим.
Тоже мне революция,
Всюду ложь и измена.
Ни тебе конституции,
Ни севрюжины с хреном.
Вон мента, то есть, тьфу, пардон,
Вон жандарма зарезали,
И достали со всех сторон
Льющейся марсельезою.
В Думе всяк депутатишка
Нацепил красный бант.
Негде взять царю-батюшке
Пулеметных команд.
Ничего, скоро царь им
Ох, покажется сладким,
Едут уж из Швейцарии
К ним Ульяновы-Бланки.
Кудри черные вьются
У чудесных грузин.
Нет, не зря революция
Совпадает с Пурим.
Чем словами крамольными
Жечь народные массы,
Вы бы лучше припомнили
Этот праздник ужасный.
Истреблялись убийцами
Благородные персы
Наши братья арийские
По вине Артаксеркса.
Он интригой придворную
Разведен был, как фраер,
Хитрой пятой колонную
Во главе с Мардехаем.
Подкрадались таинственно
И мочили в сортире.
Все про это написано
В Белой книге Эсфири.
Их давили, давили,
Отрезали им уши.
А теперь эта линия
Продолжается Бушем.
Его администрация
Не оставит в покое
Этих бедных иранцев
С мудрым аятоллою.
Лепят людям горбатого,
Собирают армаду
Против мирного атома
Президента Нежада.
Вопрошаю я с подиума:
С кем вы люди искусства?
Заступитесь за родину
Нашего Заратустры!.
Космос как воспоминание
Книжечки беленькие, книжечки красненькие
В детстве стояли на полочке,
«Библиотека современной фантастики»…
Все угробили, сволочи.
Думал ночами бессонными,
Как буду сквозь волны эфира
Вести звездолет фотонный,
Облетая черные дыры.
Вырасту, думал, буду Мвен Масс
Или Дар Ветер.
Вырос. Вокруг одни пидарасы,
Да эти…
Вырасту, ждал, отобью Низу Крит
У Эрга Ноoра.
Вырос. Вокруг наркомания, СПИД,
Да эти, которые…
Выучусь, в детстве мечтал, на прогрессора,
Служить буду доном Руматой.
Вырос. Вокруг сплошь бычье в Мерседесах,
И все ругаются матом.
В Руматы меня не брали,
Иди, говорят, не треба.
В результате, во всю в Арканаре
Жирует орел наш дон Рэба.
В книжках один был мерзавец – Пур Хисс
(Еще бы с такой-то фамилией).
А теперь оказалось – Пур Хиссов, как крыс,
И всех они зачморили.
Навеки улыбка сползла с лица,
Я стал обладателем бледного вида.
Вместо эры Великого Кольца
Настал нескончаемый День Трифидов.
Вот тебе и Роберт Шекли,
Вот тебе и Гарри Гаррисон,
В мире, где правят шекели
Пойду утоплюсь в Солярисе.
Оказался чужой я на этом пиру
Пришельцев пиковой масти.
Тщетно шарит рука по бедру,
Ищет мой верный бластер.
Гляну сквозь стеклопакет
И, как всегда, офигею –
Вместо звезд и планет
Горит реклама «ИКЕИ».
Грустно сижу на жопе
На их табуретке фанерной.
Нынче не время утопий
Об покорении Вселенной.
Я все понимаю: Сталин,
Репрессии, пятилетки…
Но зачем мы Космос сменяли
На фанерные табуретки?
Плач по поводу не включения меня (Вс. Емелина) в статью «Современные русские поэты»
Свободной Энциклопедии «Википедия»
Кто-то владеет внедорожниками,
Пароходами и газетами,
Кого-то назначают художниками,
Кого-то назначают поэтами.
Только престарелого мальчика-с-пальчика
Кушать не хочет ни один людоед.
Сколько народу поэтами назначили,
А меня нет.
Мечтал я – буду поэт современный,
Будут у меня (по)читательницы.
А теперь пьяный доктор порвал мне две вены,
Пытаясь поставить капельницу.
Умные люди мне говорили:
«В поэзию лезть не вздумай пытаться.
С твоей никуда негодной фамилией
И сексуальной ориентацией».
Из стихотворных отделов
Меня выгоняли в шею:
«Займись, сынок, своим делом –
Копай, например, траншею».
Нынче у критиков талант яркий ценится,
А я прохожу у них, полный мудак,
Не то по ведомству доктора Геббельса,
Не то по ведомству программы «Аншлаг».
И, как дважды два – четыре,
Есть повод впадать в отчаяние -
Если бы хоть материли,
А то ведь не замечают.*
(вар. В «Википедию» не включают)
Зачем писал про евреев?
Это нехорошо.
Ни Архангельский, ни Ерофеев
Не возьмут меня в свое шоу.
У нас ведь что не еврей,
То непременно гений,
Член всевозможных жюрей,
Лавреат разнообразных премий.
И сколь бы я не плакался,
Будет им западло
Напечатать меня в издательстве
НЛО.
Нет, я дорожку неверную выбрал,
Сравнимую разве что с самоубийством.
Зачем не писал, например, верлибры?
Они хорошо переводятся на английский.
И перед лицом всепожирающей смерти
Ужасно жалею, что так и не стал
Подобно поэту Андрею Дементьеву
Возводить женщину на пьедестал.
Зачем писал всякую мерзость,
Об которой и вспоминать неудобно?
Писал бы про лебединую верность
И о всяком другом прекрасном и добром.
Короче, со взором горящим парень,
Надеющийся в поэты пролезть из народу,
Совет тебе – лучше блядям в баре
Подавай ананасную воду.
Траансильвания бээспокоит, еще как бээспокоит...
Вы мне все про империю,
А тут, как выйду по пьяни я
Так у меня за дверью
Начинается Трансильвания
Сразу с подъездом рядом
Встали Карпатские горы
Всюду ментов наряды
Или бригады скорой.
Что ты с серьезной миной
Мне тут чернуху лепишь?
Вижу, под формой крысиной,
Я твой камзол, граф Цепеш.
Что-то к моей аорте
Много внимания, типа.
Нет не удастся сдохнуть
Мне от птичьего гриппа.
Над головой узоры
Чертят пернатые волки.
Буду лежать я скоро
На деревянной полке.
Скоро слетятся, суки
Справлять свои черные мессы.
Ох, попадусь я в руки
Людям гуманных профессий.
Где в коридорах койки
Лужи говна в сортире,
Где патанатом бойкий
Переберет мой ливер.
Поделят без разговоров
Крохи моей зарплаты
Оборотни в погонах
Оборотни в халатах.
О как я жажду мести
Гадам за все, за это.
Приедет в Москву Ван Хельсинг
Со своим арбалетом.
От стрел его арбалета
С наконечниками из серебра
Ваши бронежилеты
Не спасут ни хера.
Будете знать, фашисты
Как грабить больных и пьяных.
Он превратит вас быстро
Во святых Себастьянов.
По-ка-чивая перьями
Как ежики из тумана
Пойдете служить моделями
Для нового Тициана.
Про Березовского (и не только)
Хватит гадить англичаночка
Прекращай свой маскарад
Отдавай Борис Абрамыча
Отдавай родного в зад.
Он полонием из баночки
Отравил наших ребят
Отдавай Борис Абрамыча,
Отдавай- ка гада в зад.
Поведет его по просеке
В телогреечке конвой
А пока под психов косите
Хрен вам, а не Луговой.
Вы не строгие родители
Нам тут делать экзекуцию
Свои мозги измените вы
А не нашу конституцию.
Хорошо на вашем острове
Где традиции монархии
Здесь пожили б в девяностые
Под пятою олигархии.
Были годы девяностые
Беспросветными и длинными
Над Россией Березовский
Распростер крыла совиные.
Секретарь сов.безопасности
Попирая честь и право
Сбережения пролетарские
Прокрутил в альянсе АВВА.
Люди что ему поверили
Погибали под забором
Он сверкал плешивым черепом
По кремлевским коридорам.
На хрена его пустили
В тот кремлевский коридор?
Он, аж в солнечной Бразилии
У кого-то что-то спер.
Наподобие Распутина
Он маячил тут и там.
Он и президента Путина
Посадил на шею нам.
Он безумствовал неистово
Словно дикий печенег
Он охранников Гусинского
Сунул мордой прямо в снег.
(Кстати, и тебя касается,
Слышь, Испания франкистская?
Отдавай назад красавица
Драгоценного Гусинского).
Разгулялись стаи серых псов
По стране моих родителей
И в коробках из-под ксероксов
Достояние расхитили.
Об меня все ноги вытерли
Растащили нефть и золото
Доорался я на митингах
На свою седую голову.
Надрывая свои силы
Строил виллы пидарасам я
Не забуду до могилы
Девяностые ужасные.
Пил отраву без закуски
Побирался на помойке я
Не забудут люди русские
Девяностые жестокие.
В это время пили виски
И ласкали тело женское
Березовские, Гусинские,
Ходорковские, Смоленские.
Шли могучие и гордые
И сверкали как алмазы
И устраивали оргии
В штаб-квартире ЛогоВаза.
Только лопнуло терпение
Разогнали паразитов
Верно говорили древние
Мунди глория транзит.
Унес ветер словно листья
Девяностые продажные
И чекисты в руки чистые
Взяли нефтяные скважины.
Воры выправили ксивы
Что, мол, жертвы Холокоста мы.
Не вернуть им дни счастливые
Не вернуться девяностые.
Отберем дворцы с удобствами
И вернем народу денежки
Не вернутся девяностые
Все не будет как при дедушке.
Пусть меня зароют в землю как
Вымершего звероящера
Нам бы только вот преемника
Чтобы, значит, настоящего.
З.Ы. (Послесловие автора).
Розни я не разжигаю
Всех люблю на свете я
Двести восемьдесят вторая
Не губи меня статья.
Данный текст не юдофобный
Я за дружбу рас и вер
Есть евреи превосходные
Абрамович, например.
Он трудящихся не мучает
Он не пиздит все подряд
Он главенствует над чукчами
Те его боготворят.
Заунывная песня
Вот трясут мои плечи
Эй, мужчина, не спать!
Остановка конечная!
Вылезай, твою мать!
Из автобуса в вечер я
Неуклюже шагнул
Взяв клеенчатый, клетчатый,
Челноковский баул.
И от станции в сторону
Я побрел вдоль оград
Где стоит над заборами
Ядовитый закат.
Не сверкает здесь золото
Здесь огни не горят
Ни деревни, ни города
Слобода да посад.
Здесь Всевышний нахмурился,
Здесь ни моря, ни гор
На бесплодных, на супесях
Здесь живут с давних пор.
Под свинцовыми тучами
Возле мутной реки
Эти люди живучие
Словно те сорняки.
Налетали татары ли
Лютой смертью в седле
Царь с князьями-боярами
Хоронился в Кремле.
Чтоб со стен белокаменных
Наблюдать, как горят
Городские окраины
Слобода да посад.
Но чуть пепел рассеется
И отхлынет номад
Воскресал вроде Феникса
Разоренный посад.
Сквозь кострища, проплешины
Толщу снега и льда
Пробивались, сердешные
Как в саду лебеда.
Крыши дранкою крыли
Расцепляли вагоны.
Наполняли бутыли
Голубым самогоном.
Вешали занавески
Не бедней городских
Громыхали железками
В небольших мастерских.
В огородах потели
Запасали компот
Пропивали в неделю,
Что скопили за год.
Чтили батьку усатого
И как камень ко дну
Уходили солдатами
На любую войну.
На Страстной яйца красили,
Чтоб держаться корней,
Отмечали все праздники
Девять дней, сорок дней…
И под пенье метели
У заклеенной рамы
Телевизор смотрели
Долгими вечерами.
Где на главном канале
Политолог-еврей
Все запугивал вами
Малолетних детей.
Здесь любили подраться.
Ловко били под дых.
На субботние танцы
Не пускали чужих.
Здесь в глухих подворотнях
Набирали ребят
Кого в Черную сотню
Кого в красный Джихад.
Славить мудрость начальства
Разгонять гей-парад
Ты на все ведь согласна
Слобода да посад.
Пели песни кабацкие
Рвали воротники
Слободские, посадские
Вы мои земляки.
Помню комнатку спальную
Где ковер на стене
Шкафчик с плошкой хрустальною
Ветка вишни в окне.
Детский взгляд из-под челочки
Насторожен и смел
И три книжки на полочке
Серии ЖЗЛ.
В синей стираной маечке
И в спортивных штанах.
Вот сижу я на лавочке.
С мятой Примой в зубах.
От летящего времени
Безнадежно отстав.
Я глазами похмельными.
Провожаю состав.
Печень.
Когда во французской столице
К власти пришел Саркози
В унылой московской больнице
Делали мне УЗИ.
В загадочном аппарате
Что-то квакало тихо
Была в белоснежном халате
Молодая врачиха.
Она мое бедное тело
Терзала какой-то штукой
Лицо ее все мрачнело
И искажалось мукой.
Горбились девичьи плечи
Сбирались у глаз морщины
Гавно у Вас, а не печень
Допрыгались Вы мужчина.
Волной подкатились слезы
К подслеповатым глазам
Поздно, мужчина, поздно,
Поздно Вам пить Нарзан.
Есть ли на свете что-то
Что может отсрочить конец?
Эссенциале Форте,
Аллохол, гепамерц?
Нет, мы таких не лечим
Сказала она сквозь слезы
Была- бы больна Ваша печень
Жировым гепатозом.
А тут, глянешь на мониторе
Сразу по коже мороз
Горе, какое горе!
У Вас, мужчина, цирроз.
В кабинете, вдруг, стало тихо
Словно что-то оборвалось
А ты лучше спроси врачиха
Отчего у меня цирроз?
Откуда боли и опухоль
Печень, ведь, не из стали,
По ней жернова эпохи
Как танки проскрежетали.
Вот лежу посреди весны
Ультразвуком просвечен
История страны
Угробила мою печень.
Как говорят в народе
Не все доживут до лета
Трещина мира проходит
Через печень поэта.
Легкие и желудок
Поглощают еду и воздух,
А если кто очень умный
Тот все понимает мозгом.
А если кто очень добрый
Тот все пропускает сквозь сердце
Оно птицей стучится в ребра
Ищет как в клетке дверцу.
У каждого свои судьбы
Своя выпадает карта
Умный - умрет от инсульта
Добрый -умрет от инфаркта.
А кто не добр, не умен
Рифмует розы-морозы
Тот, пожелтев как лимон
В муках помрет от цирроза.
Есть в организмах разных
Свои вертикали власти
Мозг отдает приказы
Он здесь, типа, начальство.
Ниже, подобно плаксивой,
Бесхребетной интеллегенции
Мечется, рефлексирует
Руки ломает сердце.
Но все, что они начудят
Молча, с утра до вечера
Словно пролетариат
Знай разгребает печень.
Мозг все думает что-то
В сердце горит любовь.
А печень на грязных работах
Она очищает кровь.
Но стоит сменить точку зрения
На распределенье ролей
То ясно всем без сомнения,
Что мозг конкретно еврей.
Прикидывает, экономит
Вылитый Рабинович
Алгеброю гармонию
Все проверяет, сволочь.
А сердце оно капризное
Вспыхнет подобно газу
Чем являет все признаки
Уроженца Кавказа.
То замирает мрачно
То как тротил взорвется
Сердце- оно, горячее
Как характер у горца.
А печень трудяга кроткая
Она держит ответ за базар
Она от ножа и водки
Принимает первый удар.
Печень она все терпит
Она живет не по лжи
Она не боится смерти.
Совсем как русский мужик.
Она никому не перечит
Ей год за три идет
Она встает бедам навстречу
И, в результате, вот.
Как все русские люди
Солдаты фронта и тыла
Печень не позабудет.
Все, что с народом было.
Докторша, я люблю тебя
Хоть ты мне годишься в дочки
Читай на экране компьютера
Родной истории строчки.
Вот мертвых клеток слой
Пролег дорожкой багровую
Его оставил застой
Портвейнами двухрублевыми.
А вот жировая прослойка
Жизни прямая опасность
Спасибо тебе перестройка
Ускоренье и гласность.
Скрылись давно в тени
Горбачев, Лигачев – ли,
Но до сих пор они
Сидят у меня в печенках.
Где тот народный гнев?
Демонстрации, митинги?
Остался в тканях БФ
Да стеклоочистители.
А с победой конечной
Демократии и свободы
Сколько пришлось тебе печень
Обезвредить паленых водок?
Черный вторник, дефолт,
Замиренье Чечни
Все предъявили свой счет
Моей несчастной печени.
Скоро двуглавый кречет
Сорвется камнем с небес
Изнуренную печень
Он до конца доест.
Ну что же. Никто не вечен
Каждого ждет могила.
Так спи же спокойно печень.
Ты долгу не изменила.
Светлая память печени
Гулливеру среди лилипутов
Самому человечному
Из внутренних субпродуктов.
Открытое письмо мэру Москвы Ю, М. Лужкову , по вопросу не приглашения меня ( Вс. Емелина ) на V Московский Международный Фестиваль «Биеннале поэтов».
Юрий Михалыч! Я Вам закладываю
Не по службе, а по душе.
Юрий Михалыч! Злодейский заговор
Будет реализован и реализуется уже.
Юрий Михалыч! Вас наебали!
Отберите у них бюджетные средства назад.
Под маской «поэтического биеннале»
В Москве готовится очередной гей-парад.
Прочтите их книжки, одну или обе
Куда там целующимся милицанерам
Я понимаю, что у них мощное лобби
Но Вы ж не мальчишка, а все-таки мэр нам.
Будут со сцены нестись матюки
И показывать неэррегированные пенисы
А вокруг будут рыдать старинные особняки
И руки ломать тополя есенинские.
Будут курить фимиам фальшивым кумирам
Будут изрыгать на все святое хулу,
А моя резная, узорчатая лира
Будет без дела пылиться в углу.
Против оргии этой зловещей
Чтобы они тут все жрали и ржали
Я как московский налогоплательщик
Категорически возражаю!
Хотелось бы все же понять процедуру
А то нам мотивации не ясны
Почему запретили чудесного Шнура,
А пидарам -деньги из горказны?
Ну скажите, разве не пидарасы
Народились на безответной России?
Биеннале проводят уж пятый раз
А меня ни разу не пригласили.
Вы защитник духовных ценностей нации
К Вам обращаюсь я на интернет – страницах
Нам поэтам традиционной ориентации
Уже фактически не к кому обратиться.
Пока вы созидаете для нас
Новые небоскребы и магистрали
В поэзии к власти пришли пидарасы
А она не менее важна, чем выплавка чугуна и стали.
Поэзия – то же расщепление атома
Она создает энергетические поля высочайшего накала
Ее нельзя отдавать в руки самозваных кураторов
И недорезанных совписов из толстых журналов.
Вот мне, например, невозможно опубликоваться
Везде окопались они эти злые иуды,
Но так как есть мнение, что Ваша фамилия Кац
То национальный вопрос поднимать я не буду.
Необходимо задействовать все инструменты
Мы Вас об этом покорнейше просим.
Стоило бы обратиться и к президенту.
Но он слишком занят проблемой 2008.
Надо принять решительные меры
Против так называемой «Биеннале»
Конечно поэзия русская не полимеры,
Но будет обидно, что мы ее тоже просрали.
Сегодня, когда в темноте ярко вспыхнула искра
И надежда в душах как Феникс воскреснула
Нам наконец назначили русского премьер- министра.
Человека простого, трудолюбивого и честного.
Сейчас, когда весь народ окаменел в ожидании выборов
Мне кажется подозрительным этот поэтический зуд.
Мало нам тут наших местных пидоров
Так еще со всех сторон навезут.
И пускай это все прозвучало излишне острo
Но я понял, Юрий Михалыч, что вы не в теме.
Я прошу, чтоб к штыку приравняли мое перо
Потому, что нынче такое время.
Я ведь русский поэт, этим и интересен,
А не какая-нибудь хуйня.
И если Вам надо хороших песен
Обращайтесь, их есть у меня.
